Внутри меня накопилась боль, которую я не в состоянии выпустить наружу. Ибо... дурацкое слово "ибо"... пускай. Складных красивых предложений сейчас все равно не получится. То, что наполняет меня так уродливо, что любые его проявления кажутся безвкусными и даже постыдными. А ведь в человеке все должно быть прекрасно.
Однако скрывать свое страдание становится невозможным. Любой, кто смотрит на меня сегодня, видит его прямо сквозь кожу и неизбежно задает вопросы. Поэтому я не хочу, чтобы на меня смотрели, и избегаю людей. Сейчас я почти нигде не бываю, и разговариваю (по телефону) только с мамой, с Алисой и с человеком, с которым мы иногда вместе спим.
Почти каждый день я плачу. Почти каждый день в голову приходит мысль, что подобное существование стоит прервать, но ведь это будет чудовищно больно, моя бедная шкурка и так в свое время натерпелась. И мама расстроится.
Я сижу дома, смотрю дешевые фэнтези-сериалы и тоннами лопаю мороженное с шоколадной крошкой. Я читаю Ремарка. Я по десять раз в день открываю фотографии когда-то самого своего любимого, смотрю всякие его записи, представляю, как он сидит за своим компьютером, мысленно веду никому не нужные разговоры и медленно схожу с ума. Прошло уже очень много времени, а мне все еще больно. Это вульгарно. Люди презрительно приподнимают брови и говорят: "Ты что? Сколько можно-то?" Они снисходительно советуют мне 1. сходить куда-нибудь покушать 2. поиграть Баха 3. завести любовника. Могу авторитетно заявить, что все три пункта хороши сами по себе, но облегчения, увы, не приносят.
Из зазеркалья на меня смотрит восковая фигурка. Не смотря на то, что я жру, как не в себя, мне регулярно говорят, что я похудела. Сама у себя я ассоциируюсь с полудохлой рыбой, вялой и скользкой.
Я не могу ничего написать, потому что в моем состоянии невозможно рассказывать о красоте мира и быть правдивой. Но теперь, после долгого молчания, брожения, отсутствия воздуха, я открываю дневничок и даю дурной крови выход. Так обретается гармония.