С широко открытыми глазами
Я очень долго молчала, была нема. Я лишилась голоса, более того, я потеряла всякую потребность говорить, а в редкие моменты просветления ничего не получалось по очень простой причине: чтобы писать слова нужно держать карандаш или нажимать на нужные клавиши с алфавитом, а мои покалеченные, пятнистые опухшие руки для того не годились. Даже когда первые отеки сошли, я использовала свои слабые пальцы только для ношения золотых и серебряных колец. Я отрастила длиннющие ногти и покрасила их лаком цвета "лунный сахар", еще красиво подводила глаза, долго слонялась от шкафа к зеркалу и обратно, подбирая блузки к юбкам, стригла и расчесывала волосы. Когда чувствуешь себя абсолютно разбитой внутри, точность наружного облика - единственное, что не дает потерять рассудок.
И так, в абсолютной тишине, не отрывая глаз от своего отражения в куске стекла и в бесконечных селфи, я не сошла с ума. Я заставила себя не думать о музыке, о черных и белых клавишах фортепиано, о том, как приятно гладить их, вызывая наружу мелодии, цеплять кончиками пальцев, погружать руки в долгие глубокие звуки. Я выбросила из головы единственное, что давало мне возможность чувствовать себя живой, и заняла это безбрежное пространство потреблением приятных благ цивилизации и мыслями о себе.
Сначала праздность давалась тяжело, но что остается, когда даже от бытовой уборки, от пакета с хлебом, от пары записанных на стикере строк пальцы краснеют, опухают и болят? Можно читать, и я ушла жить в книги на две трети себя. Можно гулять по улицам, и я поехала смотреть разные города. Можно брать под руку человека и идти в теарт, концертный зал или ресторан, и я прописалась в Филармонии и Мариинском.
Я перенесла две операции по трансплантации сухожилий на обеих кистях рук. Сейчас левая рука, закованная в гипс, лежит у меня на коленях. Новый блестящий ноутбук стоит на столе, в его колонках поет вечно молодой и прекрасный Дэвид Боуи. Правой рукой, изрезанной пятью длинными шрамами, я пишу текст. Иногда я прерываюсь, чтобы сжать пальцы в кулак и удивиться тому, что мне больше не больно.
И так, в абсолютной тишине, не отрывая глаз от своего отражения в куске стекла и в бесконечных селфи, я не сошла с ума. Я заставила себя не думать о музыке, о черных и белых клавишах фортепиано, о том, как приятно гладить их, вызывая наружу мелодии, цеплять кончиками пальцев, погружать руки в долгие глубокие звуки. Я выбросила из головы единственное, что давало мне возможность чувствовать себя живой, и заняла это безбрежное пространство потреблением приятных благ цивилизации и мыслями о себе.
Сначала праздность давалась тяжело, но что остается, когда даже от бытовой уборки, от пакета с хлебом, от пары записанных на стикере строк пальцы краснеют, опухают и болят? Можно читать, и я ушла жить в книги на две трети себя. Можно гулять по улицам, и я поехала смотреть разные города. Можно брать под руку человека и идти в теарт, концертный зал или ресторан, и я прописалась в Филармонии и Мариинском.
Я перенесла две операции по трансплантации сухожилий на обеих кистях рук. Сейчас левая рука, закованная в гипс, лежит у меня на коленях. Новый блестящий ноутбук стоит на столе, в его колонках поет вечно молодой и прекрасный Дэвид Боуи. Правой рукой, изрезанной пятью длинными шрамами, я пишу текст. Иногда я прерываюсь, чтобы сжать пальцы в кулак и удивиться тому, что мне больше не больно.